Preview

Ориенталистика

Расширенный поиск

[Рец. на кн.:] Дж. Даймонд, Дж. Робинсон (ред.) Естественные эксперименты в истории. М. : ACT, 2018

https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1081-1102

Полный текст:

Для цитирования:


Перепелкин Л.С. [Рец. на кн.:] Дж. Даймонд, Дж. Робинсон (ред.) Естественные эксперименты в истории. М. : ACT, 2018. Ориенталистика. 2019;2(4):1095-1102. https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1081-1102

For citation:


Perepiolkin L.S. [Review on:] Ed. by Jared Diamond and James A. Robinson. Natural Experiments of History. Harvard University Press, 2010. Orientalistica. 2019;2(4):1095-1102. (In Russ.) https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1081-1102

В англоязычной классификации история относится к разряду arts, тогда как «естественные» науки - к разряду sciences. Это означает, что одни науки пользуются, а другие не пользуются экспериментальными методами. И действительно, эксперимент в истории кажется невозмож­ным, так же, как нельзя повернуть вспять ход истории. Но усилиями многих поколений историков эта наука стремится перейти в разряд sciences, то есть науки более точной и менее основанной на интуиции, чем, например, искусствоведение. Подобные попытки осуществлялись не впервые, если вспомнить развитие количественных методов в исто­рии. Данная книга, на мой взгляд, представляет важный этап в превра­щении исторической науки из art в science.

Книга написана преимущественно американскими исследователями (лишь один из авторов представляет Новую Зеландию). Я не знаю, как формировался авторский коллектив, но произошло весьма удачное соче­тание различных тематик, общей идеи и методологии - под одной обложкой. Не буду приводить здесь все темы, затронутые в этом сборни­ке (?) монографии (?). Жанр своей работы сами авторы точно не определили: начинается она с Пролога, а заканчивается Эпилогом, как литера­турное произведение. Следует отметить, что наиболее известным в России из авторского коллектива является Джаред Даймонд, три книги которого опубликованы на русском языке и вызвали большой интерес читателей. Хотя его коллега по книге и по редактуре, Джеймс Робинсон, тоже знаком русским читателям.

Книга тем интересна, что она основана на материалах обеих Америк, Европы, Азии, Африки, Азии и Океании, то есть всех уголков мира и кон­тинентов. Но в данной рецензии я не собираюсь пересказывать всю книгу, хотя каждая глава информативна и в высокой степени интересна. Я ограничусь анализом одной из глав, более других связанной с Востоком, а также попытаюсь представить читателю авторскую методологию.

* * *

Автор первого раздела Патрик В. Керч, сотрудник Калифорнийского университета в США, назвал исследуемую тему «Контролируемое срав­нение и полинезийская культурная эволюция» (с. 24-70). Автора в пер­вую очередь интересовал вопрос, почему по-разному сложилась истори­ческая судьба трех родственных полинезийских сообществ Восточной Полинезии: Мангаиа, Маркизские острова и Гавайи. Они существовали изолированно до XVIII в., «и все же сообщества, которые видел на этих островах капитан Кук во время своих знаменитых плаваний, оказались на удивление разными» (с. 35).

Кука поразило, что люди, живущие в тысячах километрах друг от друга и говорящие на родственных языках (вероятно, этнические род­ственники), столь сильно различаются. Говоря о сути своего исследова­ния, Керч пишет, что сравнение «имеет критически важное значение для любой исторической дисциплины, в том числе и исторической антропо­логии» (с. 28), а «Полинезия представляет нам замечательную возмож­ность для проведения сравнительного анализа социальных и культур­ных изменений в группе исторически родственных народов» (с. 29). Но здесь есть одно общее замечание: «Более поздние общества и их потом­ков можно сравнить между собой, взяв те аспекты их культур, которые явно унаследованы от группы прародителей, и противопоставив их новым, самостоятельно возникшим чертам» (с. 29).

По мнению археологов, исконная территория расселения полине­зийцев находилась в Западной Полинезии, в районе Тонга-Самоа, предка­ми нынешних полинезийцев стали представители культуры лапита приблизительно 900-х гг. до н.э. Здесь развивались предковый язык и культура, а дифференциация полинезийцев произошла приблизитель­но в I тыс. н.э. в результате миграций. Как пишет автор, особенность его метода составляет использование «триангуляций», т.е. реконструкция предковых общественных и культурных форм с использованием разных свидетельств (с. 33). Поэтому первые переселенцы на Мангаиа, Маркизских и Гавайских островах имели общий набор культурных пред­ставлений о социальных и политических структурах (с. 35).

Но результаты через тысячу лет после расселения и на момент посе­щения капитана Кука были абсолютно разные. Далее будет большая цитата: «Политическая организация острова Мангаиа представляла собой относительно небольшое вождество, в котором система власти имела открыто военизированный характер. Маркизские острова были разделены между несколькими независимыми племенами; там часто происходили набеги и стычки, но о достижении какой-то политической гегемонии в масштабах архипелага речи не шло. На Гавайях утвердились несколько крупных соперничающих социальных образований, каждое из которых занимало один или несколько островов, а их политическую организацию можно было охарактеризовать как зарождающееся “архаи­ческое государство”» (с. 35). Это, т.е. разные пути развития при общих исходных посылках, и заинтересовало автора.

Продолжаю цитату: «Предковые полинезийские общества... принци­пиально основывались на идее “домоцентричных” социальных групп. Вместо опоры на абстрактное понятие “рода”. смена поколений в таких обществах организована вокруг одного или нескольких групповых жилищ и земельных участков, привязанных к этим жилищам. <...> Люди относят себя к тому или иному “дому” (в протополинезийском языке такие дома назывались *kaainga) по праву рождения, но могут и выбрать место жительства. <...> Еще одна - более масштабная - социальная груп­па называлась *kainanga и состояла из всей совокупности отдельных домовых групп. и их владений в пределах определенной географиче­ской области». Светский и религиозный лидер подобного сообщества носил титул *gariki (он руководил вместе с советом старейшин). Правда, следует отметить, что в предковой группе полинезийцев были и другие фиксированные социальные роли и статусы: ремесленников, воинов, мореходов (с. 36-37). Такой была реконструирована изначальная соци­альная структура полинезийских мигрантов. При этом археологические раскопки показывают, что в протополинезийском обществе (ППО) почти нет никаких следов социальной иерархии (с. 38), иными словами, это сообщество было преимущественно эгалитарным. Естественный вопрос автора: под действием каких причин общая матрица изменилась в резуль­тате расселения?

П. В. Керч приводит разные объяснения несходства векторов соци­альной эволюции в этих пунктах Полинезии. Важнейший из них - обу­словленный местными географическими условиями экологический фак­тор. Остров Мангаиа, небольшой по своим размерам, во времена Кука имел население около 5 тыс. человек, живших небольшими деревушка­ми. Характер этого сообщества, представлявшего собой систему вождеств, был крайне военизирован. Важнейшим источником пресной воды для ирригационного земледелия были дожди, и отдельные общины сража­лись за овладение ирригационными каналами. Белковая пища также была ограничена тихоокеанской малой крысой и постоянно истощаю­щимися морскими ресурсами; практиковался и каннибализм (ограниче­ние белковой пищи произошло после истребления завезенных сюда первыми поселенцами свиней, которые конкурировали за растительную пищу с людьми) (с. 39-42). Резюмируя эту часть своей работы, автор сде­лал вывод, что «.общество Мангаиа развивалось в рамках эволюцион­ной модели, находившейся под мощным давлением относительно огра­ниченного экологического потенциала.». Это обстоятельство «.неиз­бежно привело к возникновению общества, основанного на терроре и военном управлении» (с. 42).

Маркизские острова (численность населения на момент открытия - от 50 до 100 тыс. человек) омываются холодным течением Гумбольдта, которое препятствует росту кораллов и, соответственно, морской фауны. Здесь периодически наступают засухи, которые мешают сохранению урожая хлебного дерева на срок более одного-двух лет, что влечет голод. Население островов было разделено на ряд независимых и постоянно враждующих между собой политических групп, а основной социальной единицей, вокруг которой строилось доконтактное общество Маркизских островов, было племя. Интересно, что наибольшим влиянием в этих сообществах пользовались не потомственные предводители (haka'iki), а «медиумы» (Tau’a), они «.проводили большинство важнейших ритуа­лов, на которых строился годовой цикл, решали, когда следует начать войну или совершить набег на соседние племена, и отвечали за проведе­ние крупных празднеств, которые требовали человеческих жертвопри­ношений» (с. 45; жертв, конечно, съедали). О наличии на Маркизах серьезного социального расслоения свидетельствует найденная здесь монументальная архитектура.

Основу хозяйства жителей Маркизских островов составляли куль­тивация базовых сельскохозяйственных культур (хлебное дерево и таро), свиноводство и эксплуатация ограниченных морских ресурсов. Крахмалистая масса хлебного дерева в некоторых хранилищах могла продержаться достаточно долго, но неизбежно наступала засуха и вслед за ней - голод и войны между соседями (с. 46). Описывая маркизское общество, автор подчеркивает: «.поражает именно тот факт, насколь­ко эндемичным для него стали набеги и войны, тесно связанные с годо­вым циклом пиршеств и ритуальным каннибализмом.» (с. 46). При этом «.географическая неоднородность и топографическая изоляция маркизских долин способствовали политической разрозненности» (с 47). Кроме того, на Мангаиа и Маркизах доминировали разные сель­скохозяйственные культуры: таро и хлебное дерево.

Гавайский архипелаг гораздо крупнее двух предыдущих полине­зийских земель и включает восемь крупных и множество мелких островов. В момент прибытия Дж. Кука в 1779 г. он обнаружил здесь «не только самое многочисленное население. Полинезии, но и обще­ство, которое совсем недавно претерпело коренные преобразования». «Правящие дома Мауи и Гавайи властвовали над подданными числен­ностью от шестидесяти до ста тысяч человек». Происшедшие изме­нения привели к тому, «что гавайская ветвь полинезийского куль­турного древа стала резко выделяться среди своих родственных культур» (с. 50).

Часть островов - «молодые», т.е. находятся в зоне тектонической активности, но в большинстве своем это «старые» острова, то есть уже подвергнувшиеся эрозии почв (с. 50). По этой и по другим причинам обе­спеченность ресурсами на архипелаге сильно различается. При этом часть островов имеет систему постоянных рек, а другие зависят в пер­вую очередь от осадков.

Сельское хозяйство базируется здесь в первую очередь на производ­стве батата и таро, а также на некоторых второстепенных сельскохозяй­ственных культурах. Кроме того, в районе коралловых рифов старых островов было возможно существенное извлечение морских богатств, а также рыбоводство (сеть рыбных прудов). Производство и потребле­ние пищевых ресурсов полностью зависело от топографии. Кроме того, здесь ирригационные работы возможны на сравнительно ограничен­ных территориях, а большая часть крахмалосодержащих растений выращивалась на склонах возвышенностей (неорошаемых полей). «Эти две различные системы сельскохозяйственного производства. предпо­лагали различные пути интенсификации сельского хозяйства, а также различные объемы излишков производства и разную степень опасно­сти для окружающей среды» (с. 51, 52). Эта система предполагала обильные урожаи, появление значительных излишков продовольствия и рост населения.

Главными двигателями социальной эволюции были более молодые острова Мауи и Гавайи, сельское хозяйство которых опиралось на неоро­шаемое земледелие. В результате местной экономической ситуации «на обоих островах началось постоянное соперничество за право контроля над территорией. Подобная территориальная конкуренция.» и поро­дила крупных военачальников, которые сменили политическое устрой­ство островов с вождества на королевство (с. 53). В результате была подвергнута кардинальным изменениям социальная структура и куль­турная система Гавайев.

Автор приводит в качестве примера целую совокупность таких изме­нений по сравниваемым объектам, которые здесь описывать нет необхо­димости (с. 54-63). Однако приведенные примеры и авторские аргументы показывают, что важнейшим стимулом трансформации были разные условия среды обитания, то есть экологический фактор.

Основной методологический вывод П. В. Керча: чтобы понять дви­жущие силы социальной эволюции, «требуется тщательно разработан­ный метод контролируемого сравнения. Только опираясь на мощь такого сравнительного анализа, возможно с некоторой степенью досто­верности определить, какие особенности определенного этнографиче­ски документированного общества повторяют более старый предко- вый культурный образец, а какие представляют собой новации. Различение гомологичных и аналогичных черт является первым необ­ходимым шагом к более глубокому пониманию процессов историче­ских перемен» (с. 64).

* * *

Эта рецензия связана в первую очередь с методологическими воз­можностями, которые продемонстрированы коллективом авторов, но я решил показать их только на одном приведенном выше сюжете. Далее я попытаюсь обобщить некоторые выводы, связанные с естественными экспериментами в истории, стараясь не конкретизировать. Одно из этих обобщений сделано выше.

Начну с самокритики авторов: «.Есть риск, что результаты будут зависеть от некоторых дополнительных факторов, которые “экспери­ментатор” не позаботился принять во внимание; возможно также; что по-настоящему важными окажутся какие-то другие факторы, которые просто коррелируют с рассматриваемыми, а не сами эти последние. <.> Но не менее сложны и проблемы, которыми сопровождается проведение управляемого лабораторного эксперимента или нарративных исследо­ваний, не использующих сравнительный анализ» (с. 8-9). Так как я много лет занимался эмпирическими социологическими исследованиями, могу подтвердить выводы авторов о том, что трудно выделить доминирую­щий фактор, влияющий на социальные процессы, и что обязательно нужно сравнение полученных из разных источников данных.

Далее в «Прологе» описываются трудности в подходах исследовате­лей - по каждой главе. Приведу общие выводы: «Среди этих трудностей - эксперименты, в которых фигурируют либо различные возмущающие факторы, либо различные начальные условия; “выбор” регионов, под­вергнувшихся возмущению; отложенное во времени проявление послед­ствий возмущения; проблемы в установлении причинно-следственной связи по наблюдаемым статистическим корреляциям - например, обрат­ная каузальность, искажение опущенной переменной и лежащие в их основе механизмы; попытки избежать чрезмерного упрощения и, наобо­рот, чрезмерного усложнения объяснений; “операционализация” неяс­ных феноменов (например, измерение и другие исследования счастья); роль квантификации и статистики; а также напряжение между узкими тематическими исследованиями и широкими обобщениями» (с. 21).

Взглянем теперь на «Эпилог». Важно отметить, что общества разли­чаются между собой по множеству факторов, и «нет двух человеческих систем, которые бы отличались друг от друга по тому признаку, поведе­ние которого исследователь желает рассмотреть» (с. 328). Иными слова­ми, в общественной эволюции можно выделить доминирующий фактор, но действует он в совокупности с другими факторами. При этом авторы классифицируют естественные эксперименты по двум критериям: в одном случае различия между группами возникают на стадии возму­щения, а во втором - в начальных условиях (с. 328-329). При этом авторы отмечают (на других примерах), что при всех различиях двух указанных факторов конечные результаты социального процесса могут быть весь­ма схожи как «результат сходной динамики роста» (с. 333).

Авторы приводят разные интерпретации «возмущений» и «разли­чий в начальных условиях». Однако исследователи предупреждают от скоротечных выводов, от «риска неправильной интерпретации»: «.при изучении естественных экспериментов встает вопрос, действительно ли различные наблюдаемые результаты связаны с теми различиями в воз­мущениях или начальных условиях, которые заметил “эксперимента­тор”, или же они обусловлены каким-либо другим отличием» (с. 337). Иными словами, для современных исследователей социальной эволю­ции в ее естественных проявлениях и причинах авторы задают творче­ский вектор.

* * *

Я остановил свое внимание на этой книге потому, что и сам я немно­го занимаюсь проблемой социальной эволюции. Более того, многие мои коллеги занимаются тем же самым, об этом не подозревая. Как мне кажется, заметная часть наших ученых сосредоточены на узкоконкрет­ных проблемах и не обращают внимания на то, что они являются частью всемирного социально-исторического процесса познания истории. По-моему, зарождающиеся научные методики, тем более что они доступны на русском языке, помогут вдохновить некоторых наших коллег на новое отношение к объектам своих исследований.

И последнее: книга очень интересна, и читать ее одно удовольствие. И в ней гораздо больше теоретического и фактического материала, чем тот, который я сумел изложить в рецензии.

Об авторе

Л. С. Перепелкин
Институт востоковедения РАН
Россия
Перепелкин Лев Станиславович - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Центра изучения Центральной Азии и Кавказа.


Для цитирования:


Перепелкин Л.С. [Рец. на кн.:] Дж. Даймонд, Дж. Робинсон (ред.) Естественные эксперименты в истории. М. : ACT, 2018. Ориенталистика. 2019;2(4):1095-1102. https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1081-1102

For citation:


Perepiolkin L.S. [Review on:] Ed. by Jared Diamond and James A. Robinson. Natural Experiments of History. Harvard University Press, 2010. Orientalistica. 2019;2(4):1095-1102. (In Russ.) https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1081-1102

Просмотров: 33


Creative Commons License
Контент доступен под лицензией Creative Commons Attribution 4.0 License.


ISSN 2618-7043 (Print)