Preview

Orientalistica

Расширенный поиск

К проблеме связи поэтического текста и доктрин суфийских братств (суфийская поэзия А. Лахути)

https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1021-1037

Полный текст:

Аннотация

 В статье речь идет о ранней поэзии Абулькасима Лахути - разделе Диван, изданном впервые Али Башири в 1979 г. в Тегеране и обозначенном как Аш'ар-е мазхаби ва 'эрфани («Религиозные и суфийские стихи»). Если револю­ционные, патриотические, лирические стихи Лахути, публиковавшиеся начи­ная с 1909 г., широко известны, много раз изданы и изучены, то ранняя поэзия Лахути как бы не принималась во внимание при построении творческой био­графии поэта. Выявить взаимосвязь газелей поэта с принадлежностью их автора к какому-либо суфийскому братству или направлению, как правило, довольно трудно, если не иметь об этом прямых сообщений биографов или сведений о его наставниках-шейхах. Сказывается ли идеология того или иного братства в поэтике газели - один из самых малоизученных вопросов текстоло­гии. В упомянутый раздел входят традиционные жанры - воспевание един­ства Божьего - таухид, на'т - восхваление пророка Мухаммада, Али, имама Хусейна, оплакивание событий в Кербеле, восхваление наставника поэта шейха Хейрана Курдистани и еще ряд произведений. Вторую часть раздела составляют 107 газелей. Как сообщает Лахути в автобиографии, он вступил в суфийское братство. В этой статье мы сосредоточимся на связи ранней поэ­зии Лахути с доктринами суфийских братств, отраженных в поэтике его газе­лей: в творчестве этого периода можно найти знакомство с доктриной братств не'маталлахи, ахл-е хакк или 'али-илахи. У поэта было несколько наставников, каждый из которых представлял свой тип суфийского пути - экстатически-ви- зионерский, воинствующий и, наконец, путь скромного безгрешного поведе­ния и довольствования малым, и ранняя газель Лахути соответственно отра­жает и эти типы поведения.

Для цитирования:


Пригарина Н.И. К проблеме связи поэтического текста и доктрин суфийских братств (суфийская поэзия А. Лахути). Orientalistica. 2019;2(4):1021-1037. https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1021-1037

For citation:


Prigarina N.I. Linking the poetical text and the doctrines of Sufi brotherhoods: Sufi poetry of A. Lahuti. Orientalistica. 2019;2(4):1021-1037. (In Russ.) https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1021-1037

Введение

Как известно, классическая эпоха персидской поэзии простирается до начала XX в. В этой статье речь пойдет о малоизвестной странице творчества Абулькасима Лахути (1887-1957) - его ранней поэзии, несо­мненно находящейся в русле классической традиции и относящейся к концу XIX - началу XX в.

Общепризнано, что А. Лахути и в своем позднем творчестве следовал многовековому поэтическому канону, стремясь наполнить его формы новыми смыслами. Но ранняя его поэзия полностью отвечает поня­тию классической литературы, вписывается в этот канон и может счи­таться прямым продолжением лирики Хафиза, Саади, 'Аттара, Руми и многих других поэтов.

Рассматриваемые произведения составляют раздел Дивана, издан­ного впервые Али Башири в 1979 г. в Тегеране [1], и обозначены как «Религиозные и суфийские стихи» (Аш'ар-е мазхаби ва Эрфани). Если революционные, патриотические, лирические стихи Лахути, публико­вавшиеся с 1909 г., широко известны, переведены на русский язык, на котором много раз изданы, и изучены, то ранняя поэзия Лахути, отража­ющая время его пребывания в рядах суфийских братств, была в свое время практически недоступна большинству советских исследователей. Более того, ее существование как бы вообще не принималось во внима­ние при построении творческой биографии поэта.

Выявление связи газели с принадлежностью автора какому-либо суфийскому братству или течению, как правило, представляет опреде­ленную трудность, если не иметь об этом прямых сообщений биографов или сведений о наставниках-шейхах (пир). Сказывается ли идеология того или иного братства в поэтике газели, - один из самых малоизучен­ных вопросов текстологии.

В рамках небольшой статьи мне хотелось бы отчасти восполнить отсутствие исследований в этой области на примере ранней поэзии Абулькасима Лахути. При ее написании были использованы воспомина­ния самого поэта, назвавшего те суфийские братства, с которыми ему пришлось иметь дело; исследования отечественных ученых, сделанные в начале века, в которых впервые описаны доктринальные особенности братств, подобных тем, в которые вступал юный поэт; и, наконец, сами стихи, где прямо или в виде намеков упоминается опыт молодого поэта, облекшегося в суфийское платье.

Первая часть упомянутого раздела Дивана Лахути состоит из религиозных произведений крупных форм (строфические поэмы тарджи'банд, таркиббанд, мухаммас). Раздел начинается с традиционных жанров, а именно: таухид - воспевание единства Божьего, на'т - восхваление пророка Мухаммада, славословие 'Али и Хусейну, оплаки­вание событий в Кербеле, туда же входит и объемная поэма (кит'а) «Восхваление старца-[наставника]» (Сетайеш-е пир), посвященная пер­вому наставнику юного Лахути на суфийском пути - шейху Хейрану Курдистани [1, с. 750-755]. Вторую часть раздела составляют 107 газе­лей, раздел озаглавлен «Религиозные и суфийские газели» (Газалиййат-е мазхаби ва 'эрфани). Газели, за малым исключением, невелики по объе­му, в среднем от 8 до 13 бейтов. Интересно, что вопреки традиции составления Дивана, составитель (или сам автор) дал каждой газели заголовок в соответствии с нукта, самой яркой мыслью или образом газели. В этом есть и нарушение общепринятого правила, и в то же время этот прием хорошо организует текст раздела. Названия указыва­ют также на характерную черту газелей Лахути - их связность. Как правило, в газелях просматривается семантическая связь между бейта­ми, и стихотворение выступает как единое целое по содержанию и логике развития темы.

Биография

В Дибаче - предисловии к Дивану - Али Башири называет первой датой публикации стихов Лахути 1900 г., отмечая, что в газете «Тарбийат» от 13 апреля этого года в редакционном примечании сообщалось, что поэту 17 лет (если верить официально называемой дате рождения, на самом деле ему было 13), что он сын поэта Ильхами. Путаница с возрас­том неудивительна, обычно даты рождения зашифровывались в хроно­граммах и стихах на случай и были постоянным предметом дискуссий биографов. Али Башири считает, что Лахути было 15 лет. Он приводит слова из газеты, в которой отмечается поэтическое мастерство юного поэта: в этом возрасте «сам Рудаки не писал лучше» [1, с. бист-о шеш].

В стихах поэт не раз упоминает свой юный возраст. Так, например, в поэме «Восхваление старца-[наставника]» он жалуется на то, что его сотоварищи по братству относятся с подозрением к его поэтическому дару, не верят, что столь юное существо способно создавать зрелые стихи:

Братья по тарикату терзают мои жилы,

Слова их вонзаются в мое сердце, как стрелы.

Один поет: «Лахути и такие стихи,

Когда его разумению еще далеко до понимания искусства?!»

Другой говорит: «Это - уловки Ильхами,

Мол, о Суруша приходят к нему слова стихов.

Иначе - незрелое дитя и такие речения?!

Недоступны они малолетку» [1, с. 751]

В газелях также содержатся указания на юность (кудаки) автора, причем это один из наиболее часто повторяющихся мотивов.

Бехаиты

Лахути был еще ребенком, когда слава его как подающего надежды поэта распространилась на его родине - в Керманшахе. В этом городе была большая и богатая община бехаитов. Семья жила очень скудно, несмотря на признание, которое Ильхами уже получил как поэт, ему при­ходилось подрабатывать ремеслом башмачника. Неожиданно ему посту­пило приглашение от бехаитов прийти на их собрание и привести с собой сына. «В скором времени в одном из больших залов в богатом доме Керманшаха состоялось тайное пышное собрание, в котором участвова­ли около пятидесяти бехаитов. <...> Бехаиты сказали отцу, что отправят меня за их счет учиться в Америку и совершенствоваться в поэзии. Они дали обещание материально так обеспечить нашу семью, чтобы она ни в чем не испытывала затруднений. Как мне кажется, меня привели на это собрание с целью найти средства поправить наши материальные дела. На собрание мы опоздали. Первое, что бросилось мне в глаза, - едва мы вошли в зал, как все присутствовавшие, люди пожилые, вскочили с мест с серьезным выражением на лицах и словно перед престолонаследником стояли, приложив руки к груди. Двое из руководителей подхватили меня и отвели на почетное место. Я был чрезвычайно смущен, что мне при­шлось сидеть на более почетном месте, чем эти уважаемые люди и мой отец. Вдруг один высокий, относительно молодой человек поднялся, достал очень красивую папку, в которой лежала доска со “священной” надписью, так называли письма Бахауллы. Папка лежала на небольшом столике среди цветов. Этот человек взял папку, поцеловал ее и потер ею глаза. Из уважения к этой “скрижали”, на которой Бахаулла оставил свои письмена, все присутствующие вскочили. Молодой человек начал читать. Торжественным голосом раздельно он произносил каждое слово. Я хоро­шо помню, что это было адресовано лично мне, и оно начиналось так: “О, слуга всевышнего престола! Благодарю бога, что ты своим внутрен­ним оком увидел истину и под благословенной сенью вкусил из вечного источника просвещения...”. Смысл этого “послания” заключался в том, что я, Лахути, - одно из чудес той святой веры, которая послала мне в моем малолетнем возрасте поэтический дар. Письмо, которое именова­ли скрижалями, было написано стихами, в нем содержались сравнения, аллюзии. Нужно признать его литературные достоинства.

При каждой фразе, которую читающий произносил нараспев, при­сутствующих охватывала дрожь восторга, и они как-то странно начина­ли размахивать руками, мне казалось, что все плакали слезами умиления и впадали в дервишеский транс. <...> После чтения письма встал другой оратор и, спросив у меня позволения, торжественно прочел мое неболь­шое стихотворение, имевшее некоторый суфийский смысл. Слушателей снова охватил порыв страсти и волнения.

Собрание кончилось. Мы вернулись с отцом домой. Ту ночь я провел в муках и тяжких раздумьях. Даже и на следующую ночь я не смог уснуть. Представители бехаитов чуть ли не каждый день приходили к отцу и уговаривали его послать меня в Америку. Я чувствовал, что бедный старик оказался в трудном положении. Он решительно не поддерживал бехаизм, но его прельщали обещания этих людей и надежды на мое “сча­стье” и “счастье” всей семьи» [2, с. 46].

Отец так и не принял приглашения бехаитов, и Лахути, по его словам, стал искать истину в суфизме.

Суфии

Точно неизвестно, когда поэт вступил в дервишеское братство, «известно только, что это случилось, когда он был еще подростком» [2, с. 47]. В своих воспоминаниях поэт пишет: «После этого я искренне уверовал в суфийское учение и принял участие в собраниях ордена не'- маталлахи, в который входили факиры (в суфийской терминологии, “довольствующиеся малым”. - Н. П.). <...> Одно из условий вступления в орден не'маталлахи заключалось в том, что член его не мог съесть и куска лепешки, не добытого собственным трудом. Другое непременное условие требовало от приверженцев секты обязательно любить и ува­жать простой народ. Мне чрезвычайно импонировали эти идеи, так как я находился под влиянием таких выдающихся суфийских поэтов, как Хафиз, Шейх 'Аттар, Моулави, Нурали-шах и им подобных» [2, с. 47].

В настоящей статье поставлена задача - найти взаимосвязь между принадлежностью поэта к тому или иному суфийскому братству и его поэзией. Для ее достижения полезно разобраться, почему эти братства упоминаются как синонимы, какие доктринальные особенности отмеча­ются у каждого из них и, наконец, отразился ли личный суфийский опыт в ранних газелях юного поэта.

Основными этапами постижения истины братства не'маталлахи были: таслим (покорность Богу), зухд (аскетизм), факр (нищета, довольствование малым), рида (согласие), махабба (любовь), фана (небытие), вафа (верность) [3, с. 192].

В воспоминаниях назван также другой дервишеский орден - «люди истины», ахл-е хакк. У ахл-е хакк были свои требования к адептам: паки - «чистота», внешняя и внутренняя; расти - «прямота», прямой путь: раб­ство перед Богом, воздержание от лжи и греха; нисти - «отсутствие», отсутствие гордыни и высокомерия, эгоизма и самодовольства, фана фи-ллах - «самоотречение и небытие в Боге», рида - помощь, служение и самопожертвование без лицемерия, «требование собственного труда и отдохновения друзей».

Прежде всего, хочется понять: идет ли речь об одном и том же брат­стве или это два разных, членом которых поэт был последовательно? Не виновата ли некая аберрация памяти, ведь автор воспоминаний сам отмечал, что пишет их в возрасте 70 лет, время, когда более поздние впе­чатления часто накладываются на более ранние и заслоняют их.

Начнем с того, что некоторые из персонажей воспоминаний постоян­но упоминаются как «люди истины» (см.: [3]). Такое братство, или скорее секта (фирка), действительно существует и второе ее название 'али-ила- хи [4]. Истоки названия «люди истины» обнаруживаются, если пойти по следам ученых, упоминающих о возможной или наличествующей связи учения этой секты с исмаилизмом [5]. Процесс инклюзии исмаилитских идей в суфийские учения, по всей видимости, начинает активизироваться после монгольского нашествия и разрушения государства исмаилитов.

«Крепость Аламаут, как и другие крепости исмаилитов в Иране, - писал А. Корбен, - была разрушена монголами в 654/1256 г. Исмаилизму осталось только уйти в подполье, накинув на себя плащ (хирка) суфизма» [6, с. 104].

Упоминание «людей истины» (ахл-е хакк) встречается уже в трактате исмаилитского мыслителя и ученого Насир ад-Дина Туси (1201-1274) «Сад повиновения» (Равза-йе таслим) или «Фантазии» (Тасавворат) [7]. А. Корбен называет это произведение великой книгой [6, с. 105]. Говоря о «людях истинного знания», «людях истины», Насир ад-Дин Туси имеет в виду исмаилитов низаритского толка. В 18-м разделе трактата (Тасаввор-е хеждахом) «О причине малочисленности людей истины (ахл- ехакк) и большого числа заблуждающихся» Насир ад-Дин Туси ссылается на Коран [34:12]: «Но немногие из моих рабов благодарны», и характери­зует их как «класс людей истины» (табаке-йе ахл-е хакк) [7, p. 92]. «Но большая часть людей не знает» [Коран 7:178] - это люди невежествен­ные (бател) [5, p. 92]. Туси продолжает: «Однако люди истины, будучи людьми умными, способными анализировать и воспитанными, - мало­численны. Но их описание таково: у них чистые сердца, ясное зрение, слышащие уши, языки, говорящие о божественном единстве, и глаза, созерцающие царство Божие. Их немного и они нищие духом (заиф ал-хал)» [7, p. 79, p. 94]. Далее о людях истины говорится, что они стре­мятся к совершенству души (талаб-е камал-е нафс) [7, p. 121], что они заботятся о теле ради контроля над душой, и высказывается много сооб­ражений о том, что подобает исмаилитам, считающимся людьми истины.

Фархад Дафтари в капитальном труде «Исмаилиты. Их история и доктрины» [8] отмечает, что сами исмаилиты указывают на использо­вание суфийской терминологии и суфийских доктрин. «Интересно отме­тить, - пишет Дафтари, - что низариты упоминаются в Пандийате в суфийской терминологии как ахл-е хакк или ахл-е хакикат, люди исти­ны, тогда как сам имам именуется как пир, муршид и кутб» [8, p. 469].

Другими словами, понятие люди истины терминологически отрыва­ется от исмаилизма и переходит в ведомство суфизма.

Дж. Тримингем писал, что идеи имамитов, т.е. шиитов, и «исмаили­тов (правда, в меньшей степени) выживали под суфийским одеянием» и возрождались в новых орденах, в частности не'маталлахи [9, с. 51]. Это может послужить и имплицитным указанием на связь исмаилизма с сек­той ахл-е хакк, или «люди истины». Ф. Дафтари отмечает, что в конце XV в. несмотря на наметившийся ренессанс исмаилизма, низаритские имамы не только продолжали позиционировать себя как суфии, но в некоторых случаях выступали как последователи суфийского тарика- та не'маталлахи [8, p. 467].

Братство не'маталлахи было распространено в Иране. По словам В. Иванова, которые приводит Дж. Тримингем, «эта тарика всегда отли­чалась большой разборчивостью при приеме новых членов, занимая положение “аристократической организации”, и оставаясь в глазах людей ортодоксальными шиитами» [9, c. 89].

Секта «Люди истины» [3] (ахл-е хакк), или 'али-илахи, с точки зрения ее исмаилитских идейных начал, была в этом плане связана с не'матал­лахи. Она имела распространение в Иране, в основном среди курдского населения, и принадлежала к крайнему шиитскому мазхабу хуруфитов.

Что касается времени пребывания Лахути в дервишах, можно пред­положить, что верхней границей этого пребывания был 1905 г., время первой революции в Иране, - снимок Лахути в одеянии дервиша являет его нам в достаточно молодом обличье.

Что известно о секте (фирка) людей истины

Со временем начала революции 1905 г. в России, а затем в Иране, совпадает научная командировка в Иран В. Ф. Минорского, издавшего затем «Материалы для изучения персидской секты “Люди истины” или 'Али-илахи» [10]. К моменту издания этого труда литература о «Людях истины» насчитывала около 50 названий, в число которых входила и публикация В. А. Жуковского [11] в 1886 г. (за год до рождения Лахути), записавшего в Ширазе 34 стихотворения этой секты.

В. Ф. Минорскому же посчастливилось в 1904-1905 гг. найти книгу Китаб-е саранджам («Книга свершения»), содержащую теогонию секты [10]. Важное место в теогонии ахл-е хакк занимает Солнце - солнечный царь мира Хошин, чудесным образом зачатый девственницей от луча Солнца. Среди повествований Саранджам-наме - рассказы о чудесах, совершенных царями мира и ангелами (история о чудесном прокормле­нии женщины, жарившей камни голодным детям и обнаружившей бара­на в своем котле, о даянии ангелам четырех кусков лепешки бедной жен­щиной: когда ангелы сложили эти куски, выяснилось, что женщина отда­ла всю лепешку и осталась без еды, в знак благодарности они даровали ей дитя). Обращает на себя внимание тема избавления от страданий (нед- жат) и заступничества за сирых и убогих, явно звучащая в книге.

Ахл-е хакк признают семь последовательных перевоплощений боже­ства Хавандагар, которое до этого находилось в жемчужине, и сопрово­ждающих четырех ангелов (йаран-е чар малак): Джабраил, Микаил, Исрафил и 'Азраил. Перевоплощение обозначено как «переход в другое обличье» (бе лебас амадан). Поскольку слово лебас также имеет значе­ние «платье», В. А. Жуковский остроумно называет это «воплатьиться». Второй аватарой после появления божества Хавандагар является Муртаза 'Али. (В этом учении номером первым идет не пророк Мухаммад, а именно 'Али.) При нем ангелы воплощаются в Салмана (Фариси), Канбара, пророка Мухаммада и Нусайра. В третьем перевоплощении ангел 'Азраил перевоплощается в поэта суфия Баба Тахира Урйана (ум. 1026/29). В четвертом - при Султане Сохаке - ангел Микаил перево­площается в Давуда. При этом 'Али «полностью перекрывается» фигурой Султана Сохака» [12, p. 260-261].

В практике секты был принят обряд побратимства, а также обряды кровавых и бескровных жертвоприношений. При посвящении в секту практиковалась процедура, после которой между собратьями по тари- кату устанавливалась кровнородственная связь. Над головой проходя­щего инициацию разламывали мускатный орех, вокруг стояли пять человек, символизирующих пятерых ангелов, где четверо были указан­ные выше Джабраил, Микаил, Исрафил и 'Азраил, а пятый - Рамзбар, или Разбар, ангел женского рода, который представлял собой воплощение матери Султана Сохака по имени Хатун Дайира [12, p. 261]. Мы уже при­водили пример того, что в газелях «братья», барадаран-е тарик, братья по суфийскому пути, упоминаются скорее с негативной коннотацией. Похоже, что, каждый раз меняя наставников, Лахути испытывал разоча­рование в несоответствии их проповеди и тех моделей поведения, кото­рым они и их приверженцы следовали. Отсюда и жалобы в адрес «брать­ев по тарикату».

Есть еще много интересных особенностей генезиса, догматики, метафизики и ритуалов секты, но исчерпывающее исследование связи с догматикой указанных братств в газелях Лахути - дело будущего.

Соображения о синкретизме учения «людей истины» высказывают многие исследователи. Позднее сам А. Лахути писал: «Али-аллахи (так в тексте перевода. - Н. П.), хотя и вышли из мусульманства, но фактиче­ски не являются мусульманами. В этой секте воплотилась древнеиран­ская религия, согласно которой божество присутствует среди людей и воплощается в одном из них. Таким человеко-богом для них является 'Али. Мохаммад, по их убеждению, только пользуясь помощью 'Али, мог достичь некоторого успеха, но ввиду того, что он не вполне слушался Али, его дело было обречено на неудачу» [15, с. 62].

Суфийский путь А. Лахути

Как указывает Али Башири, сначала юный Абулькасим стал муридом Хейрана Алишаха Керманшахи, который был одним из самых известных дервишей, считалось, что он наделен благодатью и может творить чуде­са (карамат). Хейран Алишах сам был поэтом, ему принадлежит Диван на курдском языке. С участием в этом круге суфиев связано указание в «Воспоминаниях» об экстатически-визионерской практике. Члены этой секты практиковали джам' (сборища суфиев) с пением газелей, доводящим до экстаза, терьяком, ароматическими камфарными свечами и другими возбуждающими средствами [2, с. 47]. В газели, озаглавлен­ной «Источник 'эрфана» [1, с. 812], посвященной Хейрану, упоминается еще о некоторых формах экстатического поведения:

Хлопая в ладоши, выпей благодарственный кубок, Лахути,

Ибо глава творящих чудеса (ахл-и карам) накрыл стол щедрот.

                                                                                         [1, с. 812]

Хлопанье в ладоши - характерный жест во время суфийских танцев (часто добавляется топанье ногами), благодарственная чаша, т.е. чаша вина, выпитая в знак благодарственного обета. Первое полустишие перекликается с известной строкой из газели Хафиза [13, с. 248]: «Суфии, танцуя, испили благодарственную чашу». Халил Хатиб Рахбар в коммен­тарии к газели Хафиза отмечает, что вино, выпитое суфием во время танца, свидетельствует о том, что действие происходит во время суфий­ского экстатического собрания (сама') [13, с. 248]. О. Ф. Акимушкин, одна­ко, пишет, что у не'маталлахи во время сама' танцы и пение, а также экстатические телодвижения были запретны, хотя музыка разрешалась [3, с. 192]. Можно из этого сделать вывод, что газель написана в период пребывания Лахути в секте Хейрана, где практиковалось экстатическое поведение. «Следование моулави» - еще один довод в пользу того, что поиски истины в братстве строились на экстатическом поведении и мистических прозрениях.

Согласно Али Башири, шейх Сейид Салех Хейран был главой силсила (т.е. цепочки суфийских братств) не'маталлахи. Однако спустя некоторое время поэт перешел от Хейрана к Абдали-шаху и Мирзе Мухаммаду 'Али, известному как Мазлум Керманшахи, который «был из дервишей и про­поведников Керманшаха» [1, с. си-во йек-си-во до].

В секте Сейид Хасана Керманшахи, имевшего титул Учак (точка, вокруг которой движется циркуль, синоним титула кутб, букв. «полюс»), в переносном смысле «достигший высшего духовного совершенства», вероятнее всего практиковались обряды и обычаи не'маталлахи. Этой секте была свойственна «воинствующая и агрессивная» практика, упо­минание про «долю аристократизма» в отношении не'маталлахи под­тверждается словами самого поэта: «Сейид Хасан Учак построил против дома своего отца пышное кирпичное здание, в нем находились два-три просторных зала. Вечерами по четвергам там собирались мюриды, боль­шая часть которых была из числа аристократов и богачей, поскольку к ней принадлежали довольно высокопоставленные люди Керманшаха. Поговорив на разные темы, выпив сладкий чай, все расходились по домам. На этих собраниях никто не курил терьяк» [2, с. 48].

Последний шейх, о котором мы узнаем из «Воспоминаний», был Асадулла-хан Кашани, адепты которого соблюдали правила скромного поведения и довольствования малым [2, с. 49].

Вступление Лахути в ряды суфиев было самым определенным обра­зом связано с идеями эгалитаризма и демократизма, привлекавшим его в учении ахл-е хакк, тогда как разный тип поведения, с которым он стал­кивался в каждой секте, нашел отражение в его газелях, в которых можно найти и экстатические, «с явным уклоном к [ордену] моулави», и «жестокие», и «уравновешенные» образцы, многие стихи прочитыва­ются именно в названных ключах, даже если не знать об этой классифи­кации из воспоминаний самого поэта.

Суфийские мотивы в газели Лахути

Прежде всего, в газелях Лахути есть прямые следы его принадлежно­сти к ахл-е хакк, или 'али-илахи. В некоторых случаях это вытекает из его заявлений и обращений к пирам, в других более непосредственно:

Я сам 'али-илахи, меня осведомила об этом Истина,

Будет неуместным, если аскет бросит мне обвинение в ереси.

«Эликсир» [1, с. 814]

Лахути упоминает в стихах имена старцев-наставников.

Как мог бы глаз в темноте увидеть путь к воде вечности,

Если бы его Хизром-проводником не стало попечение Хейран-шаха.

«Сердце дервиша» [1, с. 822]

Сейид Салех Хейран упомянут в таких стихах, как «Зеркало солнца» [1, с. 811], «Восхваление старца-[наставника]» и др. В других местах упо­мянуты Асадулла-хан, например, «Восхваление» [1, с. 779] и Мазлум, например «Подарок из путешествия» [1, с. 778], и др.

В некоторых случаях возникает тема инкарнации как воплощение в другой одежде:

Шах в райской одежде с атрибутами Преславного,

Открыл источник любви и чистоты из сердца сухой глины.

«Источник 'эрфана» [1, с. 813]

Здесь мы встречаем намек на «воплатьение», отмеченное В. А. Жуковским. «Сухая [салсал]» - слово толкуется в сноске к газели [1, с. 813] как «сухая глина, глина гончарная» - аллюзия к айату о сотво­рении человека из глины: «И мы сотворили уже человека из звучащей [салсал], из глины, облеченной в форму» (Коран 15:26, пер. И. Ю. Крачковского).

Зная о символической трактовке вина в суфизме, можно заметить, что сам мотив вина в ранних газелях используется довольно ограниченно и однообразно, но «платьев» у него множество: сагар, кадах, ратл, чамане и др. Возможно, это не случайное обстоятельство.

Для персидской поэзии обычно упоминание имени Давуд. Давуд был среди сподвижников пророка Мухаммада, однако впоследствии в поэзии произошла контаминация Давуда с образом царя Давида [4, p. 184]. Давуд, как сказано выше, занимает важное место в ангелологии ахл-е хакк. У Лахути он упомянут в контексте битвы Давида с Голиафом:

Душа с натурой Голиафа для меня не соперник во время битвы,

Я - муж сражения, твой Давуд, одетый в кольчугу.

«Кровь Сиавуша» [1, с. 844]

У 'али-илахи Давуд - один из двух наиболее почитаемых и призывае­мых на помощь фигур (помимо Биньямина). Есть такой обычай: когда ребенок пытается поднять нечто тяжелое для его слабых сил, он взывает к Давуду [4, p. 184]. В приведенном бейте - извечная тема суфийской поэ­зии - борьба с собственным нафсом, натурой, влекущей человека к дурно­му, животной душой. Здесь поэт, часто напоминающий о своем юном воз­расте, уверен в победе, он ассоциирует себя с всадником, одетым в коль­чугу, и с юным Давудом, вышедшим на бой с силачом-Голиафом.

В «Воспоминаниях» Лахути рассказывает, как сын наставника Сейида Исма'ила Учака перебил «бунтовщиков против власти», так он титуловал своих врагов, мешавших ему захватить землю. Сначала он принял их как радушный хозяин, а потом вероломно расправился с «гостями». Не эта ли, либо другая кровавая история отражена в следующем бейте:

Я, как детеныш верблюдицы Салеха, - ради пролития моей крови Братья по тарикату вытащили меч.

«Восхваление старца-[наставника]» [1, с. 750]

По легенде, на пророка Салеха, посланного народу Самуд, напали враги и убили верблюдицу, а верблюжонок счастливо спасся, прильнув к скале и слившись с ней.

Если вспомнить о сакральных фигурах, выступающих в учении ахл-е хакк о перевоплощениях, то в другой газели встречается скрытый намек на Баба Тахира. С его знаменитым четверостишием:

На поведение - глаза и сердце жалуются друг на друга,

Все, что видят глаза, запоминает сердце.

Наточу я кинжал, стальное острие,

Ударю по глазам, чтобы свободным стало сердце...

перекликаются строки Лахути:

Если нет у тебя глаз, видящих истину, какие есть у Лахути,

Не хвались зрением, пойди, вонзи в глаза ланцет.

«Скрижаль любви» [1, с. 823]

Маулана Руми, как представляется, наиболее близок стилистике газелей Лахути с экстатическими мотивами, в частности - мотивами пения, музыки и танцев, как известно, практиковавшимися последовате­лями Руми, моулави, «вращающимися дервишами». Кроме того, одна газель Лахути имеет редиф арзу-ст. В «Диване Шамса» Руми есть по крайней мере три газели с этим редифом, одна из которых знаменита.

Идеал мира - мир, дарящий сердцу радость, возвышенный и близкий к божественному, как того требуют каноны суфийской поэзии.

Взыскуй такого мира, чтобы в его просторах танцевали сердце и душа, Взойди в зенит Близости и разбей палатку выше девяти сфер.

«Скрижаль любви» [1, с. 823]

Ранняя газель Лахути традиционна, в ней еще не видно того Лахути, который хорошо знаком русскому читателю по многим переводам и изданиям. Но мы можем отметить ряд мотивов, которые показывают путь к тому Лахути, каким он станет впоследствии.

Возьмем, например, частый в ранней газели мотив молодости поэта-дервиша. Сначала это образ ребенка, ведомого наставником, впиты­вающего в себя его благодатное попечение (химмат) и милости. Затем ребенок духовно мужает («Хоть я и дитя, но мысль моя зрела») и пони­мает, что сам может быть наставником, так преуспел он в постижении истины. А это значит - он может вести людей к истине, любви и спасе­нию. Он постоянно возвращается к своему почетному прозванию (лака- бу) Лахути («Ангел» [1, с. 844]), и точка зрения его на мирские дела обусловлена его местопребыванием (лахут - божественный, духовный мир). В экстатическом бейте, второе полустишие которого является зикром, поэт уподобляет себя вещей птице, приносящей истинное зна­ние из мира духовности:

Я птица истины, провозвестник истины и [птица], говорящая истину,

Он, Он - Истина, Он, Он - Истина, Он, Он - Истина, Истина - Он!

«Птица истины» [1, с. 871]

Но чтобы познать истину, нужна устремленность к высоким целям:

Иди, ступай мужественно в долину дорог и исканий,

И пойми тайный смысл того, что поет тебе Лахути!

«Грудь [горы] Синай» [1, с. 866]

Он, наверное, ощутил в себе большие силы, предвидя судьбу, с кото­рой ему придется сразиться:

Я только дитя, но

Веду за собой сотни тысяч.

«Ангел» [1, с. 843]

Заключение

За 11 лет до Лахути в Индостане, в небольшом пенджабском городе Сиалкот родился поэт-философ Мухаммад Икбал (1877-1938), получив­ший почетное звание Поэт Востока.

Многое в творческой биографии двух поэтов, особенно в его истоках, кажется удивительно созвучным, хотя судьбы поэтов сложились, можно сказать, противоположным образом. Обоих поэтов волнуют такие важ­ные вопросы бытия, как проблема личности, роль человека на земле, противостояние любви и разума, поиски истины. В своей ранней поэзии Икбал был под влиянием английских романтиков и лишь позже под дав­лением мусульманских авторитетов заявил о своей приверженности к умеренному суфизму. Лахути больше не возвращается к суфизму, посвятив ему долю своего вдохновения в ранней молодости.

Несмотря на то что каждый поэт выбирает свой путь, в их творче­ской судьбе проступает одна общая закономерность. Оба они находятся во власти единой мусульманской культуры, и оба пытаются вывести из нее законы, которые должны помочь людям перестроить мир, изменить его к лучшему. Для обоих поэтически продуктивными оказываются гуманистические идеалы, хранимые памятью народа. Икбал выстраива­ет свою философию действия и Совершенного человека. Лахути же сам являет собой образ Человека действия, выдающегося личного мужества, революционера, а переломные моменты его жизни как бы олицетворя­ют ту власть человека над своей судьбой, которую Икбал считал непре­менным условием формирования Совершенного человека и создания нового мира. Ибо, по его убеждению, спасение человечества могло быть достигнуто разумными действиями сообщества совершенных людей будущего.

Об авторе

Н. И. Пригарина
Институт востоковедения РАН
Россия

Пригарина Наталья Ильинична - доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник Отдела памятников письменности народов Востока.



Список литературы

1. Диван-е Абу'л Касим Лахути; ба кушеш ва мокаддеме-йе Ахмад Башири. Техран, чапхане-йе Сепехр; 1328/1979. (На перс. яз.)

2. Лахути А. Моя жизнь. Памир (Душанбе). 1982;11:36-53.

3. Милославский Г. В., Петросян Ю. А., Пиотровский М. Б., Прозоров С. М. (ред.) Ислам. Энциклопедический словарь. М.: Наука; ГРВЛ; 1991.

4. Stead F. M. The Ali Ilahi Sect in Persia. The Moslem World. 1932;12(2):184-189.

5. Ivanow W. The Ali-Ilahis or Ahl-i Haqq. (In Eng.) Available at: http://www. ismaili.net/Source/0723/07234b.html

6. Корбен А. История исламской философии. 3-е изд. М.: Академический проект; Садра; 2016.

7. Nasir al-Din Tusi. Paradise of Submission. A medieval Treatise on Ismaili Thought. A New Persian Edition and English translation of Nasir al-Din Tusi’s Rawda-yi taslim. Edited and Translated by S. J. Badakhchani. London & New York:I. B. Taurus Publishers in association with the Institute of Ismaili Studies; 2005.

8. Daftary F. The Isma'ilis. Their history and doctrines. Cambridge: Cambridge University Press; 1999.

9. Тримингем Дж. С. Суфийские ордены в исламе. М.: Наука; ГРВЛ; 1989.

10. Минорский В. Ф. (пер.) Материалы для изучения персидской секты «Люди Истины» или 'Али-Илахи. Ч. 1. М.: Тип. «Крестного календаря»; 1911.

11. Жуковский В. А. Секта «Людей истины» - Ahli hakk - в Персии. СПб.: Тип. Имп. Акад. Наук; 1887.

12. Minorsky V. Ahl-i Hakk. In: Gibb H. A. R., Kramers J. H., Lévi-Provenfal E., Schacht J., Stern S. M. (eds) The Encyclopaedia of Islam. Leiden: E. J. Brill; 1986. Vol. 1. P. 260-263.

13. Диван-е газалиййат-е Мавлана Шамс ад-Дин Мухаммад Хадже Хафез-е Ширази. Ба кушеш-е доктор Халил Хатиб Рахбар.Техран 1372/1994. (На перс. яз.)

14. Вассерман Дж. Тамплиеры и ассассины; Стражи небесных тайн. СПб.: Евразия; 2008. Гл. 10. Низариты-исмаилиты в наши дни. Режим доступа: https:// history.wikireading.ru/315853

15. Лахути А. Курдистан и курды. Новый Восток. 1923;4:58-71.


Для цитирования:


Пригарина Н.И. К проблеме связи поэтического текста и доктрин суфийских братств (суфийская поэзия А. Лахути). Orientalistica. 2019;2(4):1021-1037. https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1021-1037

For citation:


Prigarina N.I. Linking the poetical text and the doctrines of Sufi brotherhoods: Sufi poetry of A. Lahuti. Orientalistica. 2019;2(4):1021-1037. (In Russ.) https://doi.org/10.31696/2618-7043-2019-2-4-1021-1037

Просмотров: 64


Creative Commons License
Контент доступен под лицензией Creative Commons Attribution 4.0 License.


ISSN 2618-7043 (Print)
ISSN 2687-0738 (Online)